Dovilė проснулась за минуту до будильника. В комнате ещё держался сумрак, а за занавесками пробивался февральский серый свет. Спина болела, пальцы на руках слегка опухли, как обычно по утрам. Она посидела на краю кровати, подождала, пока голова перестанет крутиться, и лишь затем встала.
На кухне царила тишина. Витёрас уже ушёл на пробежку, как делал последние два года, после того как проверил уровень холестерина. Дovilė включила чайник, достала из шкафчика две чашки, одну отложила. Он поутрам всё равно пил только воду.
Пока вода грелась, она проверила телефон. В семейном чате ничего нового, лишь фотографии внука, присланные вечером сыном. Маленький Мantas в детском саду держал в руках картонную ракету. Дovilė машинально улыбнулась, почувствовала внутри тёплое чувство: ради кого она терпит пробки, отчёты, бесконечные планёрки.
Работа была её опорой уже двадцать восемь лет отдел кадров в районном здравоохранительном центре. Сначала младший инспектор, потом ведущий специалист. Лица врачей и медсестёр менялись, приходили и уходили руководители, а она оставалась. Она знала, у кого какие дети, кто в каком браке, кому подсказать, как оформить отпуск по уходу, а кого вовремя подтолкнуть, чтобы не забыли принести справку.
Последние годы стали труднее. Бумаги сменились электронными системами, отчёты умножились, сверху требовали цифры и таблицы. Дovilė ворчала, но осваивала программы, записывала пароли в блокнот, хранила аккуратные папки на рабочем столе. Ей нравилось ощущать, что она нужна, что без неё весь тихий хаос развалится окончательно.
Она налила себе чай, положила в него дольку лимона и села у окна. На дворе дворник собирал снег у бордюра, редкие машины выезжали из двора. Дovilė представила, как через десятьпятнадцать лет будет смотреть на тот же двор с балкона, завернувшись в тёплый халат. Возможно, рядом будет сидеть старший внук, шевеля ногой и спрашивая, почему снег такой серый.
Эта картина жила в её голове давно. Летом к ней прибавилась дача с облупившимся домиком, грядки, где она, ворчая, сажала укроп, а вечером сидела у мангала и спорила с мужем, сколько соли класть в šašlyk. Старость казалась чемто понятным, хоть и не радостным, но своим.
В дверях щёлкнула, и по коридору прошуршали кроссовки. Витёрас вошёл на кухню, вдохнул воздух.
Опять чай без сахара? спросил он, вытерая шёпотом шею полотенцем.
Врач сказал, поменьше сладкого, напомнила Дovilė.
Он улыбнулся и налил себе фильтрованную воду. У него чуть поседевшие виски и узкое лицо, которое с годами стало ещё суше. Раньше её привлекали острые скулы и уверенный взгляд; теперь чаще она видела усталость и скрытое раздражение, которое он старался скрыть.
Сегодня задержусь, сказал он, глядя в окно. Вечером не жди ужин.
Опять совещание? спросила она. Или твои занятия английским?
Он поморщился.
Не курсы, а занятия с преподавателем.
Ну да, кивнула Дovilė. С преподавателем.
Он бросил короткий взгляд, но промолчал. В её желудке сжалось. В последнее время их разговоры часто обрывались на полусловах, слова висели в воздухе плотнее, чем любые диалоги.
Она оделась, проверила, закрыто ли окно в спальне, и уже в коридоре привычным жестом взяла связку ключей. Металл приятно холодил ладонь. Эти ключи были с ней столько лет, что она почти не задумывалась, как часто перекладывает их из сумки в карман и обратно. Дом, автомобиль, дача, почтовый ящик её маленький набор уверенности.
В маршрутке было тесно. Люди молча смотрели в телефоны, ктото зевал, ктото тихо ругался изза остановок. Дovilė прижала сумку к себе и начала думать о предстоящем дне. В обед нужно будет позвонить маме, спросить, как давление. Маме семьдесят три, она живёт в соседнем mikrorajone и упорно отказывается переезжать ближе к сыну.
Я всё знаю, повторяла она. В аптеке, в магазине, в поликлинике. Куда я поеду?
Дovilė каждый раз кивала и в глубине души понимала её. Привычные стены, знакомые лица, путь до остановки, который можно пройти с закрытыми глазами. От этого зависело чувство, что ты ещё на своём месте.
В поликлинике пахло хлоркой и лекарствами. На входе охранник кивнул ей. В коридорах уже толпились пациенты, кто спорил с регистратурой, кто смотрел на часы. Дovilė прошла в свой кабинет, сняла пальто, включила компьютер и пошла за кипятком.
В отделе кадров было тесно: три стола, шкаф с личными делами, старый принтер, который жужжал и глотал бумагу. Коллега, молодая женщина лет тридцати, раскладывала бумаги по папкам.
Доброе утро, бросила она. Слышала новость?
Какую? Дovilė поставила чашку на стол и села.
Главврач собирает всех руководителей отделов в десять. Говорят, будет про оптимизацию.
Слово повисло в воздухе, как сквозняк. У Дovilė внутри всё сжалось. Оптимизация за последние годы означала одно: сокращения.
Может, опять новый отчёт, попыталась отмахнуться.
Может, неуверенно сказала девушка.
Работа закрутилась. Приходили врачи, приносили заявления, спрашивали про отпуска. Дovilė механически объясняла, ставила подписи, вводила данные в систему. Мысли всё время возвращались к слову, прозвучавшему утром.
В десять её позвали в актовый зал вместе с начальником отдела кадров. Там уже сидели заведующие отделениями, старшие медсёстры. Главврач, мужчина лет шестидесяти, вышел к трибуне, поправил галстук.
Он говорил про реформу, новые стандарты, необходимость «повышения эффективности». Дovilė слушала, как сквозь вату. Потом прозвучало, что штатное расписание будет пересмотрено, часть функций объединят, гдето есть «избыточные единицы».
Конкретные решения примут в ближайший месяц, сказал он. Руководители получат списки должностей, подлежащих сокращению.
Слово «должностей» прозвучало тяжело. Дovilė поймала взгляд начальника отдела кадров, тот быстро отведёл глаза.
После собрания она вернулась в кабинет, где уже знала всё новости разлетались мгновенно.
Думаешь, нас заденет? спросила коллега, нервно вертя ручку.
Не знаю, ответила Дovilė. Нас и так не хватает людей.
Но если объединят с бухгалтерией или ещё с кем не досказала она.
Дovilė вспомнила, как в соседней поликлинике в прошлом году сократили одного кадровика, оставив троих работать вдвоём. «Справятся», сказали тогда.
Она попыталась вернуться к делам, но цифры расплывались перед глазами. Перед обедом она зашла к начальнику отдела кадров.
Можно минуту? спросила, приоткрыв дверь.
Он кивнул, не отрывая взгляд от монитора.
Ты слышал? начала Дovilė.
Слышал, коротко ответил он.
Наш отдел запнулась она.
Он наконец посмотрел на неё. Взгляд был усталым.
Дovilė, пока ничего конкретного не знаю. Ждём распоряжения сверху. Как только будет информация, я скажу.
Она кивнула и вышла. В коридоре стало жарко, хотя на ней лишь тонкий свитер. В голове всплыла цифра её возраст. Пятьдесят. Не сорок, когда ещё можно было пробовать новое. Не тридцать, когда можно было рисковать. Пятьдесят.
Дома она оказалась позже, чем обычно. В маршрутке застряли в пробке, и она всё время смотрела в окно, не видя улиц. Мысли крутились: если её сократят, какую работу найдёт женщина её возраста, пусть и с опытом? В частную клинику? В колледж? И захочет ли она начинать всё сначала, учить новые программы, вливаться в чужие коллективы?
Витёрас пришёл около девяти. На нём был костюм, который он надевал на важные встречи. Он снял пиджак, аккуратно повесил его, потом прошёл на кухню.
Ты ужинала? спросил он.
Ждала тебя, ответила Дovilė. Разогреть суп?
Не надо, я поел, сказал он и налил себе чай. У нас сегодня было собрание.
У нас тоже, сказала она. Про сокращение.
Он поднял брови.
Тебя?
Пока не знаю. Сказали, штат будут пересматривать.
Он помолчал, потом сел напротив.
У меня тоже новости, сказал он. Предложили контракт за границей.
Где? спросила Дovilė.
В Германии. Филиал компании запускает новый проект. Нужен человек с опытом. На дватри года.
Дovilė посмотрела на него, не чувствуя лица.
Ты согласился? спросила она.
Я сказал, что подумаю, ответил он. Но, честно, это серьёзный шанс. И по деньгам, и по опыту.
Слова о зарплате ударили сильнее всего. Деньги всегда были аргументом, который трудно оспорить: квартира, ремонт, помощь сыну с ипотекой, лекарства для мамы. Всё это стояло за сухой фразой.
На дватри года, повторила Дovilė. И что я буду делать в эти годы?
Он отвёл взгляд.
Можно обсудить варианты. Ты можешь поехать со мной. Там тоже нужны HRспециалисты. Я узнаю.
Она представила чужой город, непонятную речь, попытки объясниться на языке, который она помнила лишь из школьных уроков. Представила маму, остающуюся одна, сына с семьёй, внука. И себя, стоящую в супермаркете гдето под Гамбургом, ищущую сметану на полках, где всё написано чужими буквами.
Или можешь остаться, продолжил он. Работать здесь, быть с внуком. Дватри года пролетят.
Он говорил уверенно, но в голосе звучала неуверенность. Дovilė заметила, как он сжал пальцы на чашке.
А если они не пролетят? тихо спросила она. Если ты там останешься?
Он вздохнул.
Я же не собираюсь эмигрировать. Это рабочий контракт.
Рабочий контракт тоже можно продлить, сказала она. Там новые возможности, новые связи. А здесь
Она не досказала. «А здесь» означало всё привычное и тяжёлое: очереди в поликлинике, бесконечные ремонты дорог, цены в магазинах, новости по телевизору, от которых она давно перестала ждать чегонибудь хорошего.
Они замолчали. В тишине слышалось, как в соседней квартире ктото двигает стул.
Давай не сегодня, сказал он наконец. Я тоже устал. Обсудим в выходные.
Дovilė кивнула. Внутри поднималась волна, но она не могла понять, страх это, злость или усталость.
Ночью она долго не могла уснуть. Слушала, как муж дышит рядом, как за окном проезжают редкие машины. Мысли прыгали: сокращение, контракт, мама, внук, собственное тело, которое всё чаще напоминало о себе то коленом, то спиной, то давлением.
Утром она позвонила сыну. Тот ответил на бегу.
Мам, я на планёрке, шепнул он. Всё нормально?
Да, ответила она. Потом перезвонишь.
Она не хотела говорить об этом в обычный разговор. Не знала, что сказать. «Твой отец собирается уехать»? «Меня могут уволить»? Как это звучит для сына, который только начинает выбираться из долгов?
В поликлинике день был суматошным. На обед начальник отдела кадров позвал её к себе.
Дovilė, начал он, когда она вошла. Ситуация такова. Нам прислали новое штатное расписание. Одна позиция в отделе кадров подлежит сокращению.
У неё в груди стало пусто.
Чья? спросила она, хотя уже знала.
Формально ведущего специалиста, сказал он, глядя в бумаги. То есть твою.
Формально? переспросила она.
Я могу предложить тебе должность инспектора, сказал он. Это понижение, но без увольнения. Зарплата будет меньше.
Она села, потому что ноги стали ватными.
Насколько меньше?
Он назвал сумму. Дovilė в уме пересчитала минус пару тысяч евро, ещё минус. Это означало, что придётся экономить сильнее: меньше помогать сыну, думать, какие лекарства купить маме, какие отложить.
И второй вариант, продолжил он. Сокращение по всем правилам. Выплаты, компенсация за три месяца. Можно встать на учёт в центр занятости.
Она кивнула. Слова о центре занятости звучали как чтото далёкое, из чужой жизни.
Подумай до конца недели, сказал он. Напишешь заявление, как решишь.
Она вышла из кабинета и долго стояла в коридоре, глядя в окно на заснеженный двор поликлиники. Люди приходили и уходили, машины скорой помощи подъезжали и уезжали. Жизнь шла своим чередом, будто её личные новости ничего не значили.
Вечером она зашла к маме. Та сидела на кухне, читала газету и в очках смотрела поверх страниц.
Ты бледная, сказала мама. Давление измеряла?
Всё нормально, ответила Дovilė. Просто день тяжёлый.
Она рассказала о сокращении, умолчав про предложение поехать за границу. Мама слушала внимательно, морщила лоб.
Понижение ещё не катастрофа, сказала она. Зарплата хуже, но работа есть. В твоём возрасте искать работу трудно.
А если я всё же попробую? спросила Дovilė. Может, найдётся чтото лучше?
Мама вздохнула.
Ты сама решай. Я в свои годы уже никуда не рыпалась. Но времена другие.
Слово «другие» прозвучало странно. Дovilė подумала, что времена всегда меняются для тех,Ir kaip visos svajonės, šis sapnas pamažu sklandžiai virsta į rytą, bet Dovilė žinojo, kad jos rankose raktas į naują durį.
